 |
|
.. - перед Морганом, не перед Робертом. Даже его престарелую мать Гвенлиану - вот она, тоже сидит возле у огня и дрожит, будто посвист ветра снаружи обда..
Джон Стейнбек (John Steinbeck)
«Золотая чаша»
19. По этой причине тебе было поручено придти ко мне в Начале; ибо если тобою сделан один лишь шаг на этом Пути, ты должен неизбежно достичь его конца...
Алистер Кроyли (Aleister Crowley)
«Книга Хет или Еловая ограда»
А земли все не было видно. В конце концов мне это показалось странным, и я спросил у одного из матросов, в чем же дело. Он ответил, что земли больше нет...
Лагерквист Пер (Lagerkvist Per)
«Приключение»
Смотрите также:
Аннотация к книге Любовник леди Чаттерлей
Женщины в любви Дэвид Гарберт Лоуренс
Вы читаете «Lady Chatterley's Lover», страница 2 (прочитано 2%)
There was a blank of insentience.
Constance, his wife, was a ruddy, country-looking girl with soft brown
hair and sturdy body, and slow movements, full of unusual energy. She had
big, wondering eyes, and a soft mild voice, and seemed just to have come
from her native village. It was not so at all. Her father was the once
well-known R. A., old Sir Malcolm Reid. Her mother had been one of the
cultivated Fabians in the palmy, rather pre-Raphaelite days. Between artists
and cultured socialists, Constance and her sister Hilda had had what might
be called an aesthetically unconventional upbringing. They had been taken to
Paris and Florence and Rome to breathe in art, and they had been taken also
in the other direction, to the Hague and Berlin, to great Socialist
conventions, where the speakers spoke in every civilized tongue, and no one
was abashed.
The two girls, therefore, were from an early age not the least daunted
by either art or ideal politics. It was their natural atmosphere. They were
at once cosmopolitan and provincial, with the cosmopolitan provincialism of
art that goes with pure social ideals.
They had been sent to Dresden at the age of fifteen, for music among
other things. And they had had a good time there. They lived freely among
the students, they argued with the men over philosophical, sociological and
artistic matters, they were just as good as the men themselves: only better,
since they were women. And they tramped off to the forests with sturdy
youths bearing guitars, twang-twang! They sang the Wandervogel songs, and
they were free. Free! That was the great word. Out in the open world, out in
the forests of the morning, with lusty and splendid-throated young fellows,
free to do as they liked, and---above all---to say what they liked. It was
the talk that mattered supremely: the impassioned interchange of talk. Love
was only a minor accompaniment.
Both Hilda and Constance had had their tentative love-affairs by the
time they were eighteen. The young men with whom they talked so passionately
and sang so lustily and camped under the trees in such freedom wanted, of
course, the love connexion. The girls were doubtful, but then the thing was
so much talked about, it was supposed to be so important. And the men were
so humble and craving. Why couldn't a girl be queenly, and give the gift of
herself?
So they had given the gift of themselves, each to the youth with whom
she had the most subtle and intimate arguments. The arguments, the
discussions were the great thing: the love-making and connexion were only a
sort of primitive reversion and a bit of an anti-climax. One was less in
love with the boy afterwards, and a little inclined to hate him, as if he
had trespassed on one's privacy and inner freedom.
Страницы: (43) : 123456789101112131415 ... >>
Тем временем:
... Кости обтянуты кожей, и вся она подобна этой бесплодной земле,
которая была такой с незапамятных времен.
-- Сегодня ты выглядишь как никогда, -- сказал он ей.
-- Ночью, -- вздохнула она, -- я слышала запах роз.
-- Пусть это тебя не беспокоит, -- утешил ее старый Хакоб. -- С нами,
бедняками, это случается.
-- Не в этом дело, --сказала она.--Я всегда молилась, чтобы меня
заранее оповестили о смерти -- хотела умереть подальше от этого моря. Запах
роз в поселке -- не иначе как знамение божие.
Старому Хакобу не оставалось ничего другого, как попросить ее
подождать, чтобы уладить кое-какие дела. Когда-то он слышал, говорили,
помрешь не когда припрет, а когда взбредет, и его всерьез обеспокоили
предчувствия жены. Он даже задумался --если ее час настал, может, правда,
стоит похоронить ее живой?
В девять он открыл комнату, где прежде была лавка. Поставил у дверей
два стула и столик с доской для шашек и все утро играл со случайными
партнерами. С этого места ему видны были развалившийся поселок, облупившиеся
стены домов со следами старой, изъеденной солнцем краски и полоска моря там,
где кончалась улица.
Перед обедом он, как всегда, играл с доном Максимо Гомесом. Старый
Хакоб не мог представать себе лучшего противника, чем этот человек,
прошедший целым и невредимым две гражданские войны и только в третьей
потерявший один глаз. Он нарочно проиграл ему одну партию, чтобы тот остался
сыграть вторую.
-- Вот скажите мне, дон Максиме, -- спросил он, --Вы бы смогли
похоронить свою жену заживо?
-- Без сомнения, --сказал дон Максимо Гомес. --Поверьте -- и рука бы не
дрогнула.
Старый Хакоб озадаченно умолк. Потом, нарочно отдав противнику свои
важнейшие шашки, вздохнул:
-- Это я к тому, что Петра вроде собралась умирать.
Дон Максиме не выразил ни малейшего удивления.
--В таком случае, --сказал он, --вам не придется хоронить ее заживо.
Он "съел" две шашки и вывел одну в дамки. После этого устремил на
партнера единственный глаз, увлажненный слезой грусти,
-- А что с ней такое?
- Ночью, -- объяснил старый Хакоб, - она слышала запах роз...
Габриель Гарсия Маркес (Gabriel Garcia Marquez)
«Море, где исчезали времена»
