 |
|
"Будет жаркий день, душно, гроза", - говорит первый, а второй игриво: "Серьезно?" Первый голос столь же игриво отвечает: "Mais oui...
Милан Кундера (Kundera Milan)
«Бессмертие»
Он был гостеприимен, устраивал великолепные приемы, поддерживал отношения с музыкантами, и постепенно у него стали устраиватьс..
Болеслав Прус (Boleslav Prus)
«Шарманка»
Поэтому она решила во что бы то ни стало ввести Леона в круг их интимных друзей, и ей это удалось. Клер все еще была красавицей с матовой кожей и аквамариновыми глазами, а Лора..
Андре Моруа (Andre Maurois)
«Миррина»
Смотрите также:
Аннотация к книге Любовник леди Чаттерлей
Женщины в любви Дэвид Гарберт Лоуренс
Любовник леди Чаттерли Дэвид Герберт Лоуренс
Вы читаете «Lady Chatterley's Lover», страница 5 (прочитано 10%)
They
didn't exist any more.
Both sisters lived in their father's, really their mother's, Kensington
housemixed with the young Cambridge group, the group that stood for
`freedom' and flannel trousers, and flannel shirts open at the neck, and a
well-bred sort of emotional anarchy, and a whispering, murmuring sort of
voice, and an ultra-sensitive sort of manner. Hilda, however, suddenly
married a man ten years older than herself, an elder member of the same
Cambridge group, a man with a fair amount of money, and a comfortable family
job in the government: he also wrote philosophical essays. She lived with
him in a smallish house in Westminster, and moved in that good sort of
society of people in the government who are not tip-toppers, but who are, or
would be, the real intelligent power in the nation: people who know what
they're talking about, or talk as if they did.
Connie did a mild form of war-work, and consorted with the
flannel-trousers Cambridge intransigents, who gently mocked at everything,
so far. Her `friend' was a Clifford Chatterley, a young man of twenty-two,
who had hurried home from Bonn, where he was studying the technicalities of
coal-mining. He had previously spent two years at Cambridge. Now he had
become a first lieutenant in a smart regiment, so he could mock at
everything more becomingly in uniform.
Clifford Chatterley was more upper-class than Connie. Connie was
well-to-do intelligentsia, but he was aristocracy. Not the big sort, but
still it. His father was a baronet, and his mother had been a viscount's
daughter.
But Clifford, while he was better bred than Connie, and more `society',
was in his own way more provincial and more timid. He was at his ease in the
narrow `great world', that is, landed aristocracy society, but he was shy
and nervous of all that other big world which consists of the vast hordes of
the middle and lower classes, and foreigners. If the truth must be told, he
was just a little bit frightened of middle-and lower-class humanity, and of
foreigners not of his own class. He was, in some paralysing way, conscious
of his own defencelessness, though he had all the defence of privilege.
Which is curious, but a phenomenon of our day.
Therefore the peculiar soft assurance of a girl like Constance Reid
fascinated him. She was so much more mistress of herself in that outer world
of chaos than he was master of himself.
Nevertheless he too was a rebel: rebelling even against his class. Or
perhaps rebel is too strong a word; far too strong. He was only caught in
the general, popular recoil of the young against convention and against any
sort of real authority. Fathers were ridiculous: his own obstinate one
supremely so. And governments were ridiculous: our own wait-and-see sort
especially so.
Страницы: (43) : 123456789101112131415 ... >>
Тем временем:
..... - отвечал старик, качая головой и нетвердой рукой
продвигая вперед белую пешку.
Как только очередь делать ход дошла до незнакомца, игравшего черными,
кругом стало тихо. Никто не осмеивался сказать ему ни слова. Все наблюдали
за ним с робким вниманием, за тем, как он молчаливо сидел за доской, не
отрывая высокомерного взгляда от фигур, как он перекатывал между пальцами
незажженную сигарету и делал быстрые, уверенные ходы, когда очередь была за
ним.
Первые ходы партии протекали обычным образом. Затем дело два раза дошло
до обмена пешками, второй из которых закончился тем, что черные получили на
одной линии сдвоенную пешку, что в целом считается позиционно невыгодным.
Однако незнакомец, естественно, совершенно сознательно пошел на такой обмен,
чтобы освободить дорогу своему ферзю. Этой цели служила очевидно также и
последующая жертва пешки, своего рода запоздалый гамбит, который белые
приняли довольно нерешительно, почти трусливо. Зрители бросали друг другу
многозначительные взгляды, задумчиво кивали головами, с нетерпением глядели
на незнакомца.
Тот на мгновение прекращает раскатывать свою сигарету, поднимает руку,
подается вперед - и в самом деле: он двигает ферзя! Продвигает его далеко
вперед, глубоко во вражеские ряды, так сказать, раскалывает этим выпадом
поле боя на две половины. Похвальное покашливание проходит по рядам
зрителей. Вот это ход! Вот это размах! Да, то, что он пойдет ферзем, это
предвидели - но чтоб так далеко! Никто из стоявших вокруг - а это были
сплошь люди, знающие толк в шахматах - не отважился бы сделать такой ход. Но
в том-то и заключается настоящее мастерство! Настоящий мастер играет
оригинально, рискованно, решительно, одним словом, просто иначе, чем средний
шахматист. И поэтому среднему шахматисту не так уж обязательно понимать
каждый отдельный ход мастера, потому что... в самом деле было не очень-то
понятно, зачем нужен был ферзь в том месте, где он сейчас стоял...
