 |
|
Она была странной овальной формы, с выцветшими желтоватыми стенами. На полу стоял черный портфель, набитый доверху - его даже не удалось закрыть...
Патрик Модиано (Patrick Modiano)
«Улица Темных Лавок»
А вдруг встреча все-таки принесет ему пользу? - Сомневаюсь, - сказал я, но решимость моя была поколеблена. - Террада говорит, что знал вас в Н..
Джеймс Олдридж (James Aldridge)
«Прощай, Анти - Америка!»
Но я не мог забыть Пауля и Митци Розенталь, я видел гиммлеровские методы в действии, и яростная ненависть к нацистам поддерживала меня в долгие периоды напряженной и неприятной работы...
Джон Пристли (John Priestley)
«Затемнение в Грэтли»
Смотрите также:
Женщины в любви Дэвид Гарберт Лоуренс
Аннотация к книге Любовник леди Чаттерлей
Любовник леди Чаттерли Дэвид Герберт Лоуренс
Вы читаете «Англия, моя Англия», страница 27 (прочитано 100%)
«Lady Chatterley's Lover», закладка на странице 10 (прочитано 21%)
Настолько ему удалось
отождествить себя с самим собою. До того, как снова впасть в забытье.
Какое-то время спустя он, как видно, очнулся опять -- очнулся и
осознал, что он на фронте и что его убили. Он не открывал глаз. Свет пока
оставался там, за чертою. Боль, точно гулкий колокол, звонила в голове,
вытесняя из сознания все остальное. И он уходил от сознания в невыразимом,
страдальческом неприятии жизни.
Мало-помалу, неминуемая, точно рок, явилась потребность знать. Его
ранило в голову. Вначале это была лишь смутная догадка, но маятник боли,
качаясь, раскачиваясь все ближе и ближе, толкал его к муке сознания, к
сознанию муки, в котором постепенно рождалась ясность. Да, он ранен в голову
-- ранен в лоб, над левым глазом, а раз так -- должна быть кровь. Чувствует
ли он кровь -- залит ли кровью левый глаз? . . И оболочка его мозга,
казалось, лопнула от звона смертельной безумной боли.
Что это -- кровь у него на лице? Струя горячей крови? Или кровавый
сгусток, запекшийся на щеке? Ему понадобились часы, чтобы только задать этот
вопрос,-- время лишилось измерений, став лишь безмерным страданием во тьме.
Он долго пролежал с открытыми глазами, пока сообразил, что видит что-то
-- но что? Что? Усилие вспомнить, что он видит, оказалось слишком
мучительным. Нет, нет! Никаких воспоминаний!
Что это -- звезды на темном небе? Неужели? Звезды на темном небе.
Звезды? Вселенная? Но нет -- почем ему знать! Звезды, вселенная больше не
существуют для него; он закрыл глаза. Прочь; звезды, прочь, небо, вселенная.
Сгиньте! Пусть остается темнота, густая, словно кровь. Пусть все поглотит
густая тьма, в которой кровь изнывает от страданий.
Приди, о смерть! Весь мир есть кровь, и эта кровь корчится в агонии.
Душа -- как малый светлячок, малая точка света над темным морем; морем
крови. Свет мерцает, бьется, трепещет в безветрии бури, тщится угаснуть и не
может. Когда-то была жизнь. Когда-то была Уинифред, дети. Но бессильная от
смертной муки попытка ухватиться за соломинку воспоминаний, соломинку
минувшей жизни, вызвала только необоримое отвращение. Не надо! Не надо
Уинифред и детей. Не надо мира, людей, населяющих его. Пусть муки влекут его
дальше, в небытие -- все лучше, чем тошнотворные попытки вернуться вспять.
Пусть вершится дальше страшное дело; лучше раствориться в небытии,
безвозвратно кануть в черное море смерти, чем, обратясь назад, цепляться за
жизнь. Забыть! Забыть! Предать забвению -- и предаться великому забвению
смерти. Истребить в себе жизнь, вырвать с корнем -- и кануть в великую мглу.
Только так. Оборвать путеводную нить и смешаться, слиться воедино с
вездесущей мглой, без начала и без конца. Пусть черное море смерти само
решит вопрос о жизни иной. Пусть сломит смертный волю свою и смирится.
Но что это? Свет! Яркий свет! И чьи это фигуры? Ни конь ли это
исполинский подступил к нему -- небывалый конь-исполин вырос над ним? . .
Немцы услышали легкий шорох и насторожились. Взвилась осветительная
ракета, и в ее слепящем сиянии, у холмика земли, насыпанном взрывом снаряда,
они увидели мертвое лицо.
Страницы: (27) : << ... 192021222324252627
Тем временем:
...
Вот и все, что можно сказать о "дворце", где сквозь два открытые в
бельэтаже окна прохожий мог наблюдать такую сцену:
- Вандзя! Вандзюня!.. Вандочка!.. - с перерывами звал басистый голос,
выдающий сильную усталость.
Одновременно в комнате мелькнула лысина, затем желтые нанковые
панталоны, за ними пара цветных носков и раздался глухой грохот, словно от
падения.
- Вандзюня-а-а! - повторил голос с такой странной интонацией, будто на
издающем его горле пробовали крепость веревок.
- Слушаю, дедушка! - ответил из глубины квартиры девичий голосок.
Лысина, нанковые панталоны и цветные носки снова несколько раз
мелькнули в окне, после чего снова раздался грохот.
- Дай-ка мне, котик, четверг! - простонало лицо, именуемое дедушкой.
- А табак у вас, дедушка, есть?
На этот раз нанковые панталоны и носки образовали в окне фигуру,
похожую на вилы, после чего последовало падение, более тяжелое, чем раньше.
- А... здорово! Янек, Янек!.. налей-ка воды в душ!.. А, чтоб тебе,
какая ты рассеянная, Вандочка!
- Почему, дедушка? - спросила девочка.
- Как же почему? Я велел четверг, а ты принесла пятницу. Четверг же
вишневый с заостренным янтарем! Как не стыдно! О-о-о! Здорово!
- Да, да, вам, дедушка, кажется, что здорово, а я вечно боюсь, как бы
чего худого не случилось... Такой толстый, а так кувыркаетесь!
- Толстый, говоришь? Ну, раз я такой толстый, так берись же ты, тонкая,
за кольца и валяй!..
- Ну, дедушка!..
- Валяй, говорю!..
- Но, дедушка... мое платье!
- Валяй, ты тоненькая, валяй!..
После этих слов в окне мелькнули золотистые локоны, за ними башмачки,
раздались два взрыва смеха - басом и сопрано, затем беготня и... тишина.
Лишь несколько минут спустя в окне показалась огромная пенковая трубка,
водруженная на невероятно длинный чубук, а за ними узорчатый шлафрок,
шапочка с золотой кистью и лицо, цветом и очертаниями напоминающее редиску
небывалых размеров...
