 |
|
о этого я остался лицом к лицу с самим собой, без выпивки, без наркотиков, без всякой возможности увильнуть, но лицом к лицу с чертовым Мной - стариной Дулуозом и бывали..
Джек Керуак (Jack Kerouac)
«Ангелы одиночества»
Меня же интересует нечто большее. Вне всякого сомнения, Вы и ранее задавались этим и другими подобными вопросами. Поэтому позволю себе обратить Ваше внимание только на то, что ..
Джозеф Конрад (Joseph Conrad)
«Письма»
Я понял - сплетенье жил Толчком разорви: И можешь взлететь свечой В бездну, что над... Лёгким - разреженный яд, Крыльям - зной...
Юкио Мисима (Yukio Mishima)
«Поэзия.Икар»
Смотрите также:
Женщины в любви Дэвид Гарберт Лоуренс
Аннотация к книге Любовник леди Чаттерлей
Любовник леди Чаттерли Дэвид Герберт Лоуренс
Вы читаете «Вещи», страница 9 (прочитано 100%)
«Lady Chatterley's Lover», закладка на странице 10 (прочитано 21%)
«Англия, моя Англия», закладка на странице 10 (прочитано 35%)
И когда для него отыскалось место преподавателя
французской, итальянской и испанской литературы в Кливлендском университете
стеклянный блеск в его глазах усилился, черты его странно вытянутого лица,
искаженные крайним смятением и яростью заострились еще резче, придавая ему
сходство с крысиной мордой. В сорок лет работа все-таки настигла его.
-- По-моему, милый, надо соглашаться. Европа больше не привлекает тебя.
С нею все кончено, она, как ты сам выразился, изжила себя. Нам обещают
предоставить дом на территории университета, и мама говорит, там хватит
места для всех наших вещей. Я думаю, надо дать телеграмму, что мы согласны.
Эразм, точно загнанная в угол крыса, метнул на нее злобный взгляд. Так
и мерещилось, будто по бокам его заострившегося носа топорщатся, подрагивая,
крысиные усы.
-- Ну как, посылать мне телеграмму?-- спросила она.
-- Посылай!-- выпалил он.
И Валери пошла давать телеграмму.
Эразма словно подменили с этих пор -- он притих, перестал поминутно
раздражаться. Тяжкое бремя свалилось с его плеч. Клетка захлопнулась.
Но когда перед ним дремучим черным лесом выросли исполинские
кливлендские печи с искрометными каскадами раскаленного добела металла,
подле которых под непомерной, неистовой шум гномиками копошились люди, он
сказал жене:
-- Что ни говори, с этой силищей сегодня в мире не сравнится ничто.
И когда они въехали в свой вполне современный домик на территории
Кливлендского университета и незадачливые обломки Европы: болонский буфет и
венецианский книжный шкаф, епископское кресло из Равенны, столики в стиле
Людовика XV, шторы "Шартр", лампы сиенской бронзы -- стали по местам и
пришлись совершенно не к месту, вследствие чего приняли крайне импозантный
вид; когда у идеалистов, разинув от изумления рты, собрались гости и Эразм,
слегка рисуясь, принимал их в лучших европейских традициях, но одновременно
с настоящим американским радушием, а Валери блистала изысканностью манер, но
при всем том "мы отдаем предпочтение Америке",-- тогда, метнув на жену
странный взгляд крысиных острых глаз, Эразм сказал:
-- Как майонез к омарам, Европа недурна, но все же сами омары -- это
Америка, верно?
-- Безусловно!-- довольная, отвечала жена. Эразм внимательнее вгляделся
в ее лицо. Он
попался -- ну что же, зато в клетке чувствуешь себя надежно. Да и
Валери, как видно, стала, наконец, сама собой. Ее добро -- при ней. Правда,
по углам его ученого носа затаилось странное, недоброе выражение
откровенного скептицизма. Но он был большой любитель омаров.
Тем временем:
... Дома, украшавшие улицу, были отделены друг от
друга садами и лужайками, а сама она упиралась в луг, где паслись стада и
росли полевые цветы и где шум и грохот Сидней-роуд слышался, как
приглушенный рокот.
Но Брансвику нужна была железная дорога, и уже много лет назад вереницы
рабочих, вооруженных мотыгами и лопатами, перекопали улицу - сразу за,
двухэтажным кирпичным домом. Была сооружена ограда, отгородившая
железнодорожную линию, и улица, которая стала совсем коротенькой, уткнулась
в тупик. Какое-то время сквозь ограду еще видно было место соприкосновения
усеченной Импириэл-стрит с Сидней-роуд. Но затем поперек улицы построили
вокзал, и барьер опустился; она оказалась наглухо прегражденной.
Теперь Импириэл-стрит упиралась в забор и угрюмое кирпичное здание.
Между вокзалом и забором тянулась полоска земли, покрытая, словно циновкой,
увядшей, слежавшейся прошлогодней травой с торчащими кое-где сте-" бельками;
каждую весну зеленые травинки пробивались сквозь этот плотный покров и гордо
вытягивались рядом с высохшими, качающимися стеблями, которые дали им
некогда жизнь.
На траве валялись пустые пачки из-под сигарет, с которых дождь смыл всю
краску, раскисшие окурки, обрывки бумаги, шоколадные обертки, скомканные
серебряные бумажки, в складках которых скопилась пыль, превратившаяся после
того, как ее обильно смочил дождь, в серые комочки грязи.
Теперь Импириэл-стрит была неподходящим местом для резиденций
джентльменов. Они покинули ее, предпочтя улицы, где сырыми утрами дым от
заводских труб не стлался по земле, где сушившееся на веревках белье никогда
не заносило сажей.
Но благодаря близости вокзала, земля возросла в цене, причем цена
определялась уже не тем, что когда-то этот район был местом расселения людей
состоятельных, а нынешними потребностями бедняков. Владельцы земли
понастроили вдоль улицы деревянные домишки с верандами по фасаду и с крышами
из оцинкованного железа, которые побурели от времени и покрылись ржавыми
пятнами.
В каждом домишке было по три комнатки, все смежные, и квартирная плата
была невысока...
